Начнём с того, что Ханна Мун в период своего цветения была очень успешной певицей, чьи песни слушали не только по всей стране, но и за рубежом. Даже у человека вроде меня, кто не слишком интересуется музыкой, в детстве были виниловые пластинки с её композициями, нередко играющие на весь дом. Однако с возрастом Ханна начала терять свою популярность, как это всегда происходит в шоу-бизнесе: мода изменилась, её песни перестали быть актуальными, и на смену пришли более молодые коллеги по цеху. Не буду заявлять наверняка, но думается мне, что даже продюсеры и менеджеры Ханны Мун в какой-то момент могли задаться вопрос о том, стоит ли вообще продолжать выпускать её на сцену и какие действия стоит предпринять, чтобы по-мирному прикрыть её деятельность, не создавая лишних скандалов и ненужных заголовок в прессе.
Но, на их удачу, дальнейшую судьбу Ханны определила воля случая. Попав однажды в автокатастрофу, бывшая королева эстрады пусть и смогла выжить, но лишилась способности говорить. Врачи быстро дали понять ей, что они не представляют возможным вернуть её дар речи, потому в возрасте сорока девяти лет Ханна Мун была вынуждена навсегда покинуть сценическое искусство. Эта новость в то время подняла большую шумиху, которая, к слову, довольно быстро закончилась, сменившись каким-то очередным скандалом о другой знаменитости.
О Мун же некоторое время не было никаких вестей. Кто-то считал, что она, заперевшись в своём особняке, купленном ещё во времена успешной молодости, переживает затяжную депрессию; некоторые утверждали якобы она и вовсе покончила с собой, из-за утраченного голоса и популярности. Слухов было много, но они держались на устах людей просто как тема для небольшого обсуждения – мало кого в самом деле интересовала сложившаяся судьба Ханны. Той, кто действительно был этим озабочен более всего, являлась сама женщина.
Говорят, что талантливый человек талантлив во всём. Лично я ни разу не видел тому живого подтверждения, однако что касается Ханны Мун – пение было не единственным её навыком. Уйдя со сцены, женщина открыла в себе новую страсть, и, спустя три года отсутствия интереса у людей к её персоне, весь мир внезапно лицезрел картины за авторством бывшей вокалистки. Судя по всему, женщина желала показать, что, даже лишившись голоса, она всё ещё способна привлечь к себе чужое внимание, за которым гналась всю жизнь. Её холсты и впрямь подняли вокруг себя волну обсуждений, а художественные критики и вовсе заявляли будто бы никогда не видели подобных изображений, добавляя что Ханна Мун, возможно, изобрела новое направление в жанре. Я же, находясь от изобразительного искусства ещё дальше чем от музыкального, не видел ничего особенного в картинах Мун, фотографии которых попадались мне в интернете.
Меж тем время шло, и если поначалу Ханна частенько устраивала всякие выставки, чтобы похвастаться своими новыми работами, то чем дальше, тем всё реже женщина удостаивала людей своим присутствием, а затем и вовсе приняла полностью затворнический образ жизни, почти перестав радовать поклонников своими шедеврами. Так завершилось второе сияние Мун, хотя на этот раз никто не мог понять по какой причине немая художница самовольно отказалась от славы, если ради её повторного достижения даже не сочла за препятствие развиться на новом творческом поприще.
Честно говоря, вся информация, касающаяся Ханны Мун, доходила до моего сведения сама собой, но лично я со своей стороны никогда не проявлял интереса к этой женщине. И никогда бы даже не помыслил, что по долгу службы буду вынужден заниматься делом, которое напрямую связано с ней. Дело было в том, что несколько дней назад в роскошной обители Ханны была найдена молодая девушка, как позже выяснилось – домработница, лежащая в луже крови и с сильными увечьями на лице. Благо обнаружили её своевременно: пострадавшую быстро госпитализировали и смогли предотвратить летальный исход. Само собой, первой, кто пал под подозрения в случившемся, стала хозяйка особняка. Весть о произошедшем, несмотря на старания сотрудников полиции, довольно быстро просочилась в СМИ, что вызвало очередной ажиотаж вокруг бывшей звезды.
Однако, как выяснилось в ходе расследования, у Мун было алиби, так как в тот день, она вместе с остальной прислугой была на деловой встрече и вернулась только после сообщения о происшествии. Более того, никто помимо самой пострадавшей не присутствовал в доме, а каких-либо следов проникновения обнаружено не было. У следствия на рассмотрении было несколько разных версий, но жертва, пришедшая в себя в больнице спустя сутки, довольно быстро сузила этот круг, заявив, что сама нанесла себе ножевые ранения, пытаясь вырезать глаза.
Далее последовал пересказ её версии событий, который показался следователям чересчур эксцентричным, а потому и поверить девушке на слово они не могли. Кое-кто, явно недолюбливающий Ханну Мун, даже предположил, что жертва действовала не по своей воле, а по указке нанимательницы, которая могла её шантажировать, хотя мотив в таком случае оставался неизвестным. Причём даже сама девушка пусть и отмечала, что Ханна никак не причастна, однако добавляла, что ей самой было бы лучше никогда не устраиваться на работу в тот особняк. Именно по причине всей этой неразберихи в показаниях потерпевшей кто-то сверху решил привлечь к делу меня, прежде чем выносить окончательный вердикт. Я же в свою очередь надеялся, что меня как обычно выдернули по пустякам, ведь в противном случае меня ожидала целая куча работы и ещё большая гора отчётов, с которыми пришлось бы возиться не день и не два.
Бредя по больничным коридорам, я то и дело улавливал разные запахи, присущие это месту. Всякая химия, спирт, ультрафиолет, и прочие блага современной медицины. Все эти ароматы пробуждали не самые приятные воспоминания, так как в детстве я проводил в больницах в разы больше времени, нежели подобает среднестатистическому ребёнку. К сожалению, необходимость временами посещать подобные заведения никуда не делась даже теперь, когда я уже реже стал слышать в свой адрес «молодой человек». Правда сейчас это происходит в основном из-за работы, а не в целях заботы о здоровье.
Приблизившись к нужной палате, я обратил внимание на сидящего у двери молодого человека. Незнакомец размышлял о чём-то своём, неотрывно глядя в одну точку, но стоило мне подойти, он, видимо, услышав звуки шагов, посмотрел в мою сторону и, встрепенувшись всем телом, резко поднялся со скамьи. По виду он был лет на десять меня моложе, но по его форме было ясно, что парень кто-то вроде моего коллеги.
— Мистер Цяо, рад встрече, — отсалютовал он, протягивая руку для приветствия.
— Просто Бэй, будьте добры, — поправил я собеседника, отвечая на рукопожатие. – А мы знакомы?
— Лично мы видимся впервые, но каждый из нашего отдела наслышан о подвигах «Дознавателя Цяо».
— Дожили: я ещё живой, а обо мне уже легенды слагают. К слову, вы так и не представились.
— А, прошу прощения. Меня зовут Арне Синклер. Мне поручили приглядывать за мисс Грейвуд. Что-то вроде защиты свидетеля, — говорил парень правдоподобно и, возможно, искренне верил в свои слова. Однако я понимал, что он здесь скорее для контроля, дабы пострадавшая, показания которой были по меньшей мере странными, не выкинула чего-нибудь ещё. – Но вас я пропустить могу. Сверху распорядились, чтобы ваша беседа осталась исключительно приватной.
— Всё верно – моя работа может принести пользу только при таких условиях, — я уже собирался войти внутрь палаты, однако Арне продолжал стоять на месте, загораживая мне проход. – Что-нибудь ещё?
— Скажите, Бэй, а почему вы решили сперва допросить пострадавшую, а не подозреваемую?
— Алиби Ханны Мун уже было подтверждено и не единожды, поэтому я сомневаюсь, что смог бы получить от неё какие-то новые сведения. В то же время показания Грейвуд очень расплывчаты и требуют детального анализа. Я уже изучил запись с её версией событий, но мне необходимо поговорить с девушкой вживую, — я сделал акцент на последних словах, всем видом давая понять, что желаю войти в палату.
— Понял, больше не смею вас задерживать, — Арне отступил в сторону, освобождая проход. Выглядел он парнем наивным, потому, скорее всего, поверил моим словам. В любом случае, это было единственное объяснение, которое я мог дать младшему коллеге. Правда же заключалась в том, что допрос Ханны Мун не смог бы принести мне никакой дельной информации, так как женщина была немой, а мой метод имеет ценность только с теми, кто способен на человеческую речь.
Оказавшись в палате, я не увидел ничего из того, что могло бы не совпасть с моими ожиданиями: стерильные полы и стены, окрашенные в одних тонах; широкие окна, в которые нещадно бил солнечный свет; прикроватная тумбочка, неизменного белого цвета; и, собственно, сама кровать, на которой покоилась пациентка – светловолосая молодая девушка с перевязанными бинтом глазами. Она находилась в сидячем положении и, судя по всему, услышав наш с Арне разговор из коридора, ожидала, что кто-то должен заглянуть.
— Добрый день. Вы Алисия Грейвуд, верно?
— Д-да, — слабым и неуверенным голосом ответила девушка.
— Меня зовут Бэй Цяо. Я следователь. Знаю, что вы уже давали показания моим коллегам, но я вынужден просить у вас повторить их. Ваше самочувствие позволит вам уделить мне время?
— Думаю да, но даже не представляю, что ещё вы ожидаете от меня услышать. Я действительно рассказала всё так, как оно было на самом деле.
— И всё же я хочу услышать всё лично от вас, а не из отчёта, — приметив стоящий у стены стул, я придвинул его к кровати и поудобнее расположился, приготовившись к работе. – Прошу вас не поскупиться на детали, даже если они вызывают у вас неприятные чувства. Также обещаю, что не буду перебивать до тех пор, пока вы не закончите. Но если вам вдруг станет плохо, сразу сообщите об этом, и мы незамедлительно прервёмся.
Алисия некоторое время хранила молчание, что-то обдумывая в голове. Может подбирала слова, с которых стоит начать рассказ; может думала, какие моменты лучше будет умолчать; а может банально собиралась с духом, поскольку произошедший случай едва ли мог вызывать у девушки приятные ассоциации. Как бы то ни было, после нескольких мгновений тишины, Грейвуд наконец заговорила.
***
На самом деле поначалу я даже была довольна своей работой. Конечно, при той оплате, которую предоставляет Ханна, в принципе грешно жаловаться на что-либо. Но, скажем так, первое время в голове не появлялось мыслей о том, что меня что-то не устраивает. Да и мои обязанности были невелики: просто выполняла всякую работу по дому, начиная с уборки и заканчивая готовкой. Правда, в доме я была не единственной работницей, так что чрезмерной нагрузки не испытывала.
Между нами говоря, характер у Ханны не подарок. То, как она ведёт себя на публике и дома – две огромные разницы. Не знаю, сказывается ли это возраст, или же так проявляются последствия депрессии от лишений, но временами её капризам нет предела. Я даже не раз ловила себя на мысли, что отсутствие у Ханны голоса – большое счастье для всех нас, кто на неё работает. Готова поклясться, это была бы самая ворчливая и стервозная особа, которую я только встречала за жизнь. Но я слегка отвлеклась.
Когда популярность начальницы стала возвращаться за счёт её прославившихся картин, она прямо-таки подобрела. Видно, что слава – одна из тех вещей, которая приносит Ханне удовольствие или, вернее даже сказать, удовлетворение. И сперва её дела и впрямь вновь пошли в гору. Она даже подняла нам зарплату. В тот момент я даже подумала, что вот она какая настоящая Ханна Мун, которая долгие годы радовала людей своими песнями. А та недовольная всеми старуха, на которую я работала несколько лет, это лишь следствие её пребывания в непривычных условиях. Видя, как она горит при работе над картинами, я будто и сама наполнялась желанием выполнять свои обязанности ещё усерднее. Но не подумайте, что до этого я халтурила. Просто работала в меру.
Но затем произошло... что-то. Однажды Ханна собственными руками уничтожила холсты, над которыми трудилась долгое время. Застав её за этим делом, я и ещё пару работниц попытались остановить начальницу и узнать, в чём дело. Опять-таки, Ханна и раньше могла избавиться от картин, которые по завершении ей не нравились. Но как правило, те полотна всегда либо сжигались, либо просто выбрасывались на помойку. Но в тот раз она буквально рвала их голыми руками. Не знаю, обратили ли на это внимание остальные, но лицо Ханны в те мгновения выражало не только ярость, но и какую-то туманную тревогу. Будто её испугало что-то из ею же созданного. Тогда я списала всё на её чувствительность, поскольку слышала, что особо впечатлительные люди могут поддаться влиянию некоторых картин, а Ханна как-никак уже в возрасте.
С тех пор она почти перестала показываться на публике, хотя картины рисовать не бросила. Вот только в доме появились кое-какие новые и, откровенно говоря, странные правила. Так, например, Ханна настрого запретила заходить в её комнату кому-либо из работников. Мы, привычные уже до её капризов, лишь пожали плечами, приняв новые порядки. Правда, как-то раз одна горничная Эмма, ещё совсем юная и вместе с тем менее опытная, по рассеянности зашла в кабинет Ханны, когда та была прямо за работой над новой картиной. Старуха буквально набросилась на бедняжку с кулаками, даже когда та уже выскочила из комнаты. Благо, мы быстро среагировали на шум и смогли защитить Эмму от ярости нанимательницы, но вот от последующего увольнения девочке было не спастись. Хорошо, что она не стала писать на Ханну заявление о нападении – мы и без того были все на нервах из-за выкрутасов начальницы, и новые проблемы были бы совершенно излишни.
Но я, должно быть, уже слишком затянула с подводкой, поэтому перейду ближе к сути. Не так давно мы с Ханной очень сильно поссорились. Я уже не могла так же терпеливо воспринимать её постоянные недовольства, да и платить она стала во много раз меньше. Собственно, я и без того собиралась уйти, но тот конфликт стал последней каплей. Вот только перед тем как уволиться, мне захотелось напоследок как-то насолить Ханне. Можете, конечно, считать это глупостью, и вы будете совершенно правы, но... Иногда хочется нагадить человеку, который изводил тебя на протяжении долгого времени, а ты даже в ответ ничего не мог сделать. Особенно когда добиваешься полной независимости от него. Ну или хотя бы близок к тому.
В тот самый день Ханна и все остальные уехали на одну из бизнес-встреч, которые та продолжает периодически посещать. Я удачно осталась одна дома и естественно не собиралась выполнять никакую работу, ведь мысленно уже окрестила ту свою смену как последнюю. Вместо этого я решила исполнить задуманную пакость и, нарушая один из самых страшнейших запретов начальницы, со спокойной душой проникла в её комнату, ключ от которой заранее удачно попал ко мне в руки.
На самом деле, я сперва даже не была уверена в том, что именно я хочу натворить. Первая и самая очевидная мысль – испортить одну из картин Ханны. В её комнату я не захаживала давненько, и потому мне в глаза сразу бросились преображения. Если раньше то был вполне приемлемый рабочий кабинет, порядок в котором пусть и достигался в основном лишь нашими усилиями, то теперь помещение больше походило на склад со множеством холстов, разбросанных повсюду. Я не вглядывалась в изображения на них, так как больше моего внимания привлёк закрытый тканью мольберт, стоявший недалеко от окна. Повинуясь накатившему любопытству, я подошла поближе и сдёрнула покрывало, чтобы увидеть последнюю работу, над которой трудилась Ханна.
Сама по себе картина уже выглядела законченной и, судя по всему, оставалась на рабочем месте только для завершения мелких штрихов. На полотне были изображены улицы города, полностью разбитые и заброшенные. Дома стояли разрушенными, создавая впечатление, будто кто-то пустил по ним ракетную очередь, или внутри взорвались бомбы. Верхнюю часть картины занимал пейзаж задымлённого неба, покрытого багряной пеленой. Подобная сцена, пропитанная аурой разрухи и упадка, была вполне в стиле творчества Ханны. Ещё до того как уйти в изоляцию, она частенько писала подобные картины, которые потом нахваливали разные эстеты.
Я никогда не понимала искусства и относилась ко всему подобному холодно. Но, готова поклясться, в тот самый момент, когда я рассматривала это полотно, я будто что-то почувствовала. Чем дольше я смотрела на него, тем сильнее оно меня поглощало или что-то вроде того. Я не могу подобрать слов, чтобы яснее это объяснить. Просто знайте, что в какой-то момент я как-то неосознанно потянулась к холсту и приложила к нему свою ладонь. Как раз после этого всё и произошло.
Стоило моим пальцам лишь слегка коснуться поверхности картины, как вдруг всё вокруг меня изменилось. Чтобы вы понимали, это произошло в одно мгновение, будто по щелчку пальцев, из-за чего я даже не сразу осознала неладное. Комната Ханны исчезла, а вместо неё меня окружали разрушенные здания, которые я только что лицезрела на холсте. Вернее, наверное, будет сказать, что исчезла не комната, а я сама, и каким-то чудом оказалась внутри художества Ханны. Знаю, что это звучит безумно, и, собственно, понимаю, что все, кому я это рассказывала, сочли меня за сумасшедшую.
На удивление, когда я поняла, что случилось, на меня не накатила волна паники или ужаса, хотя жутко, само собой, было. Более того, я отчётливо осознавала себя и понимала, что не нахожусь в бреду или во сне – реальность не так просто спутать со сновидениями, как о том любят рассказывать. Правда, поскольку я соображала ясно, то это значило, что спокойно дожидаться завершения кошмара не выйдет, и придётся искать выход из ситуации. Ведь, оказавшись внутри холста, я больше не имела возможности прикоснуться к нему и выбраться наружу тем же способом.
По крайней мере, я могла двигаться, а слыша оглушительный гул, приближающийся откуда-то позади, стоять на месте совсем не хотелось. Я направилась прямо по широкой дороге, полностью свободной от автомобилей, попутно стараясь не подходить к постройкам – их чересчур разгромленный внешний вид вызывал подозрения, что они вот-вот обрушаться на голову, стоит лишь оказаться рядом. Подняв голову к небу, я увидела лишь красный дым, застлавший собою весь небосвод. Невольно в голову полезли мысли о том, что могло бы случиться с нашим миром, чтобы он приобрёл облик того пространства, куда я попала.
Гул меж тем всё нарастал, но я уже не могла с уверенностью определить, откуда именно он доносился. Было ощущение, будто он заполонил всё пространство вокруг. Но как бы я ни оглядывалась по разным сторонам, его источник оставался вне моей видимости. Как минимум, так продолжалось до момента, пока я не дошла до очередного перекрёстка.
Завернув за угол, я неожиданно столкнулась с ещё одним живым существом, помимо меня. Вот только от этой встречи в восторге я не осталась. Скорее, лишь после этого я испытала тот ужас, который, по идее, должен был постичь меня изначально. Передо мной возвысилось огромное, покрытое белым хитином, членистоногое нечто, очень напоминающее паука, с той лишь разницей, что там, где у пауков обычно находится голова, у этого существа располагалось тело гуманоидной формы, с руками и головой, отдалённо походящими на человеческие. Лицо же, как таковое, у него отсутствовало, но на лобной части отчётливо проглядывались чёрные точки глаз, а на уровне рта виднелись скрюченные жвалы, как у некоторых насекомых.
Однако ещё больше потрясения я испытала, когда внимательнее присмотрелась к рукам этого существа. В своих пальцах оно будто перебирало нити, как во время пряжи. Вот только эти нити... даже не знаю, как вернее подобрать слова... Они тянулись из воздуха, вернее из пространства вокруг. В общем, было похоже, будто всё окружение было соткано из этих нитей, а чудовище понемногу вытягивало их, тем самым превращая саму материю в пустоту, отчего в разных местах виднелись маленькие чёрные дыры.
Боюсь, что более конкретно объяснить я не смогу. Тем более в тот момент я уже явно не мыслила трезво. Да и на любование всей этой картины ушли считанные мгновения. Существо тоже обратило на меня внимание, как и я на него. Оно слегка наклонилось ко мне, продолжая перебирать в руках ткань мироздания, но каких-либо агрессивных действий не предприняло, хотя от поглотившего меня страха я была готова распрощаться с жизнью в любую секунду. Создание недолго изучало меня глазами, а затем...
«УХОДИ», — в моей голове раздался тот самый гул, усиленный во сто крат и уже больше напоминающий чей-то голос. Вот только его звучание было настолько громким и неразборчивым, что я бы затруднилась дать точное описание. Он одновременно был и женским и мужским, одновременно звучал как вкрадчивый шёпот и как хор нескольких голосов. Однако я почти сразу поняла, что обращён этот голос был ко мне, а его источником служил чудовищный ткач передо мной.
Гул продолжал раздаваться в голове безудержным эхом, болезненно отзываясь пульсацией по всему телу. В какой-то момент я уже не могла терпеть и, схватившись за голову, с силой зажмурила глаза. Гвалт в потоке моих мыслей длился ещё некоторое время, пока вскоре не оборвался в одночасье. Резко наступившая тишина будто только больше меня оглушила, и я даже не сразу осмелилась распахнуть глаза.
Однако, когда я всё же собралась с духом и приоткрыла веки, то обнаружила себя в комнате Ханны, всё на том же месте – прямо перед открытым холстом. И вот уже тогда, оказавшись в привычном и безопасном месте, взглянув на картину повторно, я и лишилась всякого рассудка, полностью отдавшись власти страха. Знаете, говорят, что у психов, несмотря на распространённые стереотипы, всё равно присутствует логика в их непоследовательных действиях, просто она понятна лишь им самим. Вот и я в тот момент, движимая, скорее, обуявшей меня всю истерикой, нежели разумом, частичек которого было уже недостаточно, пришла к заключению, что если бы я изначально не взглянула на полотно, то оно бы не заворожило меня, заставив прикоснуться к нему, а затем пережить весь этот ужас. Потому я стремглав бросилась на кухню с одной единственной целью: вырезать себе глаза, чтобы никогда больше не оказаться в подобной ситуации. Ведь если одного лишь взгляда достаточно, чтобы разом разрушить все те представления об окружающей нас действительности, в которые я верила на протяжении жизни, то я предпочту оставаться во мраке.
***
— И в довершении скажу, что я не жалею о содеянном. Тем более, по словам врачей, моя задумка удалась, и восстановить зрение не видится им возможным, — так завершила свой рассказ Алисия Грейвуд. Если изначально мне она показалась ослабевшей после случившегося жертвой, то с каждым новом словом девушка будто приобретала уверенности и уже не казалась такой бедняжкой.
— Должен отдать должное вашей выдержке – такой можно только позавидовать.
— Это что, издёвка? – ухмыльнулась моим словам девушка, явно не воспринявшая их серьёз.
— Знаете, я встречал людей, которые понесли более серьёзные последствия и при менее устрашающих инцидентах. Да, вы лишились зрения, но рассудок и самосознание всё ещё при вас.
— Вас послушать, так вы восприняли мои слова всерьёз, — всё ещё с подозрением сказала Алисия.
— Я вижу, что вы были искренни со мной, — уточнил я, поднявшись с места, и направился к выходу из палаты.
— Уже уходите?
— А вам есть что добавить?
— Только то, что я не хочу обвинять в произошедшем Ханну. Возможно её картины и впрямь прокляты, или как это лучше назвать, но на деле она не больше, чем просто сварливая старуха. Как-никак, запрет на вход в её кабинет, вероятнее всего, нужен был во избежание подобных прецедентов. И я сама виновата в том, что его нарушила.
— Я учту ваши слова, Алисия, будьте уверены, — заверил я, закрывая за собой дверь.
Оказавшись в коридоре, я закрыл лицо руками и начал массировать пальцами виски, прекрасно понимая, что в этот раз начальство подкинуло работёнку не из лёгких. В словах Алисии не было лжи, однако это не значит, что она говорила правду. В таких делах всё всегда упирается в то, насколько сам человек верит в достоверность своих показаний, и девушка была уверена в том, о чём мне поведала. Однако меня это не сильно радовало. Если бы она мне соврала, я бы просто сообщил об этом кому надо, и после от меня бы ничего не требовалось. Но теперь мне предстояло выяснить правда ли всё обстояло так, как говорила Алисия.
Вот только для самой девушки исход всё равно будет один – стены психбольницы. Даже если рассказанная ею история правда, миру о подобном знать не нужно, и такие сотрудники как я существуем как раз для подобных случаев. Да и в данном инциденте Алисия не более чем случайная жертва, и потому не представляет особую ценность. Куда более важным субъектом во всей этой истории является Ханна Мун. Если она действительно способна создавать картины с описанными Грейвуд свойствами, то становится понятно, почему начальство так загорелось любопытством к этому делу. Но, как я и сказал, убедиться в достоверности этих сведений, а заодно составить очень подробный отчёт обо всём, предстояло не кому иному, а лично мне.
— Ну, и что скажете? – поинтересовался у меня Арне, сидящий на прежнем месте у входа в палату.
— К сожалению, Алисия и впрямь невменяема. Думается мне, её психика не выдержала постоянный стресс на работе у Ханны. Насколько я слышал из допросов других работников, условия там были не самые лучшие, — тихим голосом проговорил я.
— Вот как, очень жаль её. Мало того, что зрения лишилась, так ещё и с головой проблемы, — с искреннем сочувствием прокомментировал парень.
— Здесь одно стало следствием другого, — безучастно пожал я плечами.
— А вы что теперь будете делать? – поинтересовался Арне, видя, что я собираюсь уходить.
— Собираюсь наведаться в дом к Мун, хотя вряд ли мне это что-то даст. Но протокол есть протокол, — понимая, что Арне вообще не в курсе того, чем занимаются подобные мне, я ответил максимально расплывчато.
— Что ж, удачи вам, Бэй. Был рад познакомиться.
— Ага, бывай.
Уже сидя в своей машине, я ещё раз прокрутил в голове рассказ Алисии о мире внутри картины и существе, которого она вскользь прозвала «ткачом». «Ткач реальности», — невольно пронеслось у меня в мыслях. Ну, даже если это и окажется правдой, то за свою службу я встречал и куда более умопомрачительные вещи. Даже несколько иронично, что Ханна Мун, написав картину, создала пространство, в котором находится нечто, способное буквально пустить на нитки окружающую себя действительность. Невольно я задумался о том, что даже наша реальность может находиться во власти чего-то подобного, быть чьим-то полотном и находиться в сохранности лишь до тех пор, пока творец не решит избавиться от своего творения. Вот только как бы эта мысль ни ужасала при размышлениях, правда состоит в том, что человеческая обыденность от такой истины никак не изменится, банально потому, что люди не будут способны хоть как-то повлиять на это. А что, если изображение разрухи и упадка на холсте Ханны Мун – это своего рода отображение ожидающего нас будущего? Будущего, в котором не осталось никого, кроме величественного паукообразного монстра, по тонким нитям собирающего остатки нашей реальности.