В тридцатой детской больнице расписание на февральские праздники, выпавшие на конец недели, отличалось только одним – врачи старались раскидать детей обратно по родителям, чтобы заслуженно свалить пораньше с работы. Младший персонал не уступал коллегам по выдворению самих себя из лечебного учреждения и активно содействовал разбору детей родителями. Лиза, работавшая здесь медсестрой после медколледжа уже два года, наблюдала, как родители спешно забирают своих чад. Довольные, счастливые, пусть и уставшие от больницы дети вприпрыжку бежали домой. – Под вашу ответственность, – с напускной строгостью говорила Лиза. Чтобы родители не расслаблялись. А то мало ли… – Конечно, конечно! – отвечали мамы и папы, укутывая своих детей в курточки и пуховички. – В понедельник утром чтобы были на месте. А то сами знаете… – Да-да, разумеется! Несколько человек отблагодарили Лизу шоколадками – не в честь праздника, естественно. Просто так. Пока последние семьи вместе с визжащими ...

В одиннадцать лет, когда мне вот-вот должно было исполниться двенадцать, я начал ненавидеть свою жизнь. До этого я тоже был не особо счастлив; однако в четвёртой четверти девяносто девятого года, когда мир готов был вступить в новое тысячелетие, почти очищенный, я будто провалился в чёрный зыбучий песок безысходности, как бы напыщенно и глупо это ни звучало. Сначала развелись мои родители. Развод состоялся после нескольких скандалов. Я стал свидетелем последнего из них и потом очень об этом жалел. Происходило всё на кухне, где свистел кипящий чайник, поддувало из-под оконной рамы и изредка моргал жёлтый свет. Я приплёлся туда посреди ночи, чтобы попить воды — да так и застыл в коридоре у входа, незаметный, слушая и наблюдая. Мать сначала ругалась на повышенных тонах и била посуду, потом в ответ на грубые матерные оправдания отца изо всех сил ударила его фарфоровой чашкой по лицу. Разозлённый отец промокнул ладонью ссадину над бровью и отвесил матери оплеуху: явно в полсил ...

Я гуляю по проспекту – Мне не надо ничего, Я надел свои очки – И не вижу никого. Эй, прохожий, проходи! Эх, пока не получил! В. Цой Я иду по улице, мягко ступаю по ковру из опавших – зелёных! жёлтых! красных! – листьев. Деревья вдоль дороги приветливо шелестят куцыми кронами, фонарные столбы тянутся ввысь, плавно изгибая лебединые шеи и доверчиво заглядывая в лицо круглыми светящимися глазами. – Хорошо! – кричу я. – Боже, как хорошо! И неважно, что начинает накрапывать мелкий противный дождь, неважно, что на асфальте – лужи, а само дорожное покрытие – старое, выщербленное, в ямках и трещинах. Это же осень! Понимаете? Взгляните на прелестную цветовую гамму вокруг, на хоровод неброских, блёклых, слегка увядших красок – здесь таятся удивительные полутона и оттенки! Видите? Чувствуете? – Осенняя пора, очей очарованье… – Я счастлив. Господи, как я счастлив сейчас! Вы слепые. Вы прячетесь под зонтами и капюшонами, спешите домой, боясь промочить ноги. А мне плевать! Сове ...