Мы с Ритой нашли на заброшенной промзоне старую телефонную будку. Телефон работал. Трубку снимал кто-то, кто знал наши имена. В тринадцать лет весь твой мир сжимается до размеров грязного пустыря за старыми кирпичными складами. Домой идти не хотелось. У Риты мать вечно пропадала на сменах в литейном, а у меня в тесной однушке отчим третий день беспробудно пил с дружками, сокрушая мебель под матерный ор матери. Мы были обычными уличными подростками — ободранные колени, засаленные куртки с чужого плеча и вечное ощущение неприкаянности. На заброшенную промзону мы прибегали прятаться от сырого октябрьского ветра, качаясь на обрывках кабелей и разбивая кирпичами остатки оконных стекол. На жёлтый железный автомат мы наткнулись случайно в глубине пустыря, прямо посреди глухих зарослей чертополоха. Будка стояла криво, наполовину вросшая в битый бетон. Странно, что мародеры не сдали её на металлолом. Рита тогда удивленно засмеялась, вытирая нос грязным рукавом: — Глянь, ...

После того случая с отчимом мир вокруг меня окончательно раскололся на «до» и «после». Отчима забрали в психиатрическую лечебницу — он так и не смог внятно объяснить следователям, зачем сам прибил собственные ладони к кухонному столу, и лишь мычал, глядя в одну точку. Дома воцарилась глухая, мертвая тишина. Мать целыми днями сидела у телевизора, бездумно переключая каналы, а я чувствовал себя покойником, который почему-то продолжает ходить в школу. Единственным человеком, который удерживал меня на плаву, была Рита. В те ноябрьские дни мы почти не расставались. Мы околачивались на чердаках, жгли костры из старых тетрадок в подвалах и делили одну мятную жвачку на двоих. В тринадцать лет влюбленность — это не букеты и свидания, а когда ты отдаешь ей свою единственную сухую шапку, потому что на улице валит мокрый снег, и отчаянно краснеешь, если её плечо случайно задевает твоё в темноте подъезда. Рита была колючей, дерзкой, курила за углом школы дешевые сигареты, но когда мы ...

Бабушка разводила кроликов. Пушистые, милые, я их кормил каждый день. Перед отъездом бабушка велела выбрать одного. Я выбрал. Она свернула ему шею прямо при мне. Это был мой первый настоящий шок. Мне тогда только-только исполнилось девять. Всё лето в деревне тянулось лениво, пахло прибитой дождем пылью, парным молоком и подгнивающей в загончиках соломой. Большую часть времени я проводил у длинных деревянных клеток, сколоченных дедом из шершавого горбыля. Я знал каждого из тридцати кроликов «в лицо», придумывал им дурацкие имена, таскал им сочные лопухи и сахарную свеклу с огорода. Любимого звал Рыжиком — у него одно ухо было заметно темнее другого, и он смешно шевелил носом, когда брал морковку прямо из моих пальцев. Наступил последний день августа, завтра за мной должны были приехать родители. Я собирал в комнате вещи, укладывая в брезентовый рюкзак потертые кеды и ракушки с речки. С улицы донесся тяжелый шаг бабушки — её калоши грубо шлепали по размякшей от до ...