Не ходи в лес, слышишь? Да какие к чёрту кабаны, я не про них говорю. Да и постреляли их давно здесь. Нет, обычный лес, как везде. Да, везде не ходи! Ты же как пройдёшь опушку — сразу орать во всю глотку песни, слышал я тебя. А лес — что? Лес слушает. Лес слышит. Нет, никому ты не помешаешь, помешать кому-то или чему-то в лесу — это как помешать, не знаю там, году или пустоте. Разные категории. Ты внимание к себе привлечёшь. Да опять ты о кабанах, тьфу. Вот ты помнишь как за пивом тогда ходил, по ночному району? Да, в мае, в пятницу. Когда тебя два раза чуть не избили, хотелось тебе тогда песни орать, нет? А прикинь если б орал. Никто к тебе в лесу не подойдёт и не даст в морду, ножом не пырнёт. Никто не окликнет со спины по-человечьи, ну как правило не окликнет. Но тебя, голосящего заметят. А заметив — уже не потеряют из виду. Сам ты поехавший, я тут 20 лет живу и в лес первое время тоже как ты, с ноги заходил, так вот — нас там не ждут, по крайней мере с благом. Вот скажи, ч ...

Меня зовут Женя Герасимов, и до третьего курса я был абсолютно невидимым элементом университетского пейзажа. Приехал в Орёл из глубокой провинции, из Старовойтского района, поступил на журфак и поселился на съёмной квартире. Одинокий, зажатый гик, чья жизнь вращалась вокруг сессий, видеоигр и тихой зависти к чужому счастью. С Виталиком мы познакомились в заплеванном курительном дворике между корпусами. Я стоял там, уставившись в телефон и пытаясь откосить от тоскливой лекции, когда он подошел и совершенно буднично попросил зажигалку. Завязался разговор — сначала обо всем и ни о чем, но Виталик неожиданно легко подхватил мои рассуждения о мрачной литературе и старом кинематографе. Оказалось, он учился неподалеку, на филологии. Меня мгновенно зацепило то, насколько схожими были наши интересы, но при этом между нами пролегала пропасть в подаче. Виталик выглядел как моя улучшенная, прокачанная версия. При похожих чертах лица он был заметно более атлетичным, подсушенным, с безупречной ос ...

Степан не был ни гениальным монстром, ни аккуратным хирургом из страшных кино. Он был обычным грязным бомжом с пропитой печенью, слезящимися глазами и вечно заложенным носом, который уже лет десять ночевал где придется, то в теплотрассах, то под лестницами старых пятиэтажек, то в заброшенных сараях. Жизнь его была проста, как кусок ржавого железа. Как проснулся надо сращу искать, чем заправить брюхо. В помойках у супермаркетов теперь редко удавалось найти что-то путное: всё залито химией или просрочено до зеленой плесени. А на бутылку водки или пачку дешевых макарон мелочи вечно не хватало. Мысли о мясе крутились в голове уже давно. Не о тусклых куриных синюшных голенях из мусорки, от которых несло хлоркой, а о настоящем, тяжелом, питательном тепле. Сначала эта идея казалась дикой, отвратительной, вызывающей сухой спазм в желудке. Но голод это великий упроститель. Когда желудок словно прилипал к позвоночнику, а в зубах остался лишь гнилой пень, мораль испарялась быстрее, чем лужи ...