Молю о высшем позволении и благословении Тебя, ибо Ты один — наша опора, крепкая как сам фундамент, и надежда, впускающая нас в лоно своё легко и благостно, как двери Твои впускают нас в квартиры. С верою и упованием, беру на душу грех суетного писания и признаюсь я на этих листах в своём дерзновении, желая с этого момента сообщить все его обстоятельства без утайки. Пишу всуе я лишь для того, чтобы на веку кратком моём жильцы не узнали о посягательстве моём, ибо опасаюсь трусливо справедливого гнева их за греховные мысли свои и дела. Пусть и творю их, верую, не по злому наваждению, а лишь по велению сердца и разума своего, которые Ты наполнил исканием. Плохим знатоком натуры жильцов можно назвать того, кто обвинил бы меня в том, что не мог я сомкнуть глаз в ту пору спать. Я лежал, уцепившись за край одеяла, стараясь удержаться за него в бурном водовороте мыслей. Время от времени весь обращаясь в слух, я улавливал лишь как щёлкали секунды, перемежаясь с блаженным храпом моего настав ...

Мы звали это Летом Вечного Понедельника. Казалось, оно будет длиться вечно: жаркий воздух над карьером, сладкая пыль на губах после краденых яблок и маслянистый запах старого гаража. Карьер был нашим морем. Мы, трое — я, Серый и Бодя — ныряли с ржавой вышки, оставляя мир взрослых и обязательств где-то там, наверху. Вода была ледяной даже в самый зной, и после неё тело горело, будто очищенное огнём. Сад старика Прокофьева — наша Атлантида. Мы были пиратами, а не воришками. Зелёные, кислые яблоки, «белый налив», были нашим сокровищем. Богдан, мастер по части побегов, всегда прокладывал маршрут. Серый следил за сторожевой собакой, а я набивал рюкзак, с сердцем, колотящимся в такт с нашими заглушёнными смешками. А потом был гараж. Наш храм. Там, под капотом из пыли и паутины, жил «Феникс» — старая «Ява», когда-то красная, а ныне покрытая благородной патиной ржавчины и масляных потёков. Мы копались в ней бесконечно. Серый разбирался в карбюраторе, Бодя колдовал над проводкой, а я п ...

Итак. Всё началось с того, что соседский мальчик, Петька, перестал врать. Это звучало бы как благословение для его вечно взвинченной матери, если бы не одно «но»: он перестал говорить что-либо вообще. А когда его уговорили раскрыть рот, все увидели, что язык у Петьки был… испорчен. Он был покрыт аккуратными, мелкими насечками, будто кто-то работал по нему резцом, выводя некий нечитаемый узор из линий и углов. И эти насечки не заживали. Вот вам факт о нашем городке: он стоит на месте старой переправы через реку, которая давно обмелела и теперь воняет стоками с местного химического завода. А ещё раньше, если верить жёлтым от времени бумагам в местном краеведческом музее, который занимает комнату в ДК, здесь была стоянка бродячих скорняков. Они выделывали кожи. Особенным мастерством славились в нанесении узоров на выделанную овчину необычным способом тиснения, после которого шкура приобретала странные свойства: не намокала, не стиралась и, по слухам, отталкивала змей. Способ этот был у ...