Я никогда не верил в Бога. Не в том смысле, что бегал по форумам, спорил с верующими или пытался кому-то доказать, что религия — это пережиток прошлого. Нет. Мне было безразлично. Церкви казались просто красивыми зданиями: золото куполов, густой запах ладана, старушки в тёмных платках. Иконы — картинками. Библия — древним сборником мифов, местами любопытным, местами утомительным. Всё остальное проходило мимо. Я вырос в семье, где о Боге не говорили. Отец и мать — инженеры. Дед — военный. Бабушка преподавала физику. В нашем доме слово «Бог» употребляли разве что в бытовом смысле. — Боже мой, что они опять натворили... Что-то в этом духе. Я и сам так говорил — просто привычка. Когда меня спрашивали о вере, я обычно пожимал плечами и отвечал: — Советское воспитание. На этом разговор заканчивался. Мне было тридцать четыре. Я работал в IT, по вечерам играл в приставку, по пятницам пил пиво с друзьями. Обычная жизнь. Ничего особенного. Именно в такую пятницу ...

Я пишу это здесь, потому что мне больше некуда идти. В дурку не хочется, а держать это в себе я больше не могу физически — кажется, ещё немного, и меня просто разорвёт изнутри. Я знаю, что девяносто девять процентов из вас покрутят пальцем у виска, назовут это очередной страшилкой или набегут в комментарии с дежурным «автор, завязывай с травой». Мне плевать. Я просто хочу оставить этот след. На всякий случай. Если это повторится, пусть хоть кто-то знает. Всё случилось в прошлый вторник, четырнадцатого мая. Я возвращался из Хургады в Москву после десяти дней выматывающего «всё включено» — того самого отдыха, после которого нужен ещё один отпуск. Обычный чартер, битком набитый загорелыми, слегка пьяными и смертельно уставшими туристами. Четыре с лишним часа в воздухе, так что я почти сразу вырубился, едва самолёт набрал высоту. Помню, как натянул маску на глаза где-то над Турцией, а проснулся уже от глухого, отдающего в позвоночник толчка — шасси коснулись бетона. Вокруг привычно зашев ...

Моя прабабушка, Клавдия Петровна, дожила до девяноста четырёх лет. До самого конца пребывала она в ясном уме и твёрдой памяти, и лишь одного не любила — вопросов о тридцать седьмом годе. Когда же я, молодой и настойчивый, всё-таки разговорил её однажды поздним вечером, она долго молчала, глядя в тёмное окно. А потом сказала: «Ну слушай, внучек. Только потом не говори, что не страшно». И я услышал историю, от которой до сих пор не по себе. В Старовойтовском районе Орловской области репрессии тридцать седьмого года прошли так, словно сама смерть решила обзавестись кабинетом и печатью. Зачистки шли без устали — чёрные воронки забирали людей пачками. Достаточно было анекдота про Сталина, сказанного спьяну на застолье. Достаточно было косого взгляда соседа. Достаточно было того, что ты жил чуть лучше других. А иногда и вовсе ничего не требовалось — просто разнарядка, просто план, просто цифры в отчёте, которые надо было подтвердить. В районном отделе НКВД заправлял Владимир Сикорский — ...