Сердечно приветствую вас, мой дражайший брат Сорель. Прошу простить меня за столь внезапное письмо со столь присловутым содержанием, суть которого вы лицезреете далее. Но поскольку дружба наша испытана долгими годами и множеством невзгод, пройденных вместе, а ваше лицо первым приходит мне на ум, коли в беседе с кем-либо заходит речь о верности и добронравии, то я решил первым делом обратиться именно к вам после сегодняшнего ужасного откровения, которое по Божьему замыслу достигло моего знания.
Сразу оговорюсь, что пишу вам не с целью поиска совета или дружеской поддержки, которую вы, я уверен, обязательно бы мне оказали, нуждайся я в ней. Намного более меня снедает желание исповедаться в совершённом мною грехе. Пусть сделано это было и без целенаправленного умысла, однако как незнание законов не освобождает от ответственности, так и грех, свершённый случайным образом, всё равно накладывает отпечаток на человеческую душу.
Осложняется всё ещё и тем, что трагедия, о коей я хочу поведать (и поверьте мне на слово, иначе как «трагедией» произошедшего не назвать), уходит корнями в далёкое прошлое, давностью в тринадцать лет. И только сегодня отголоски того времени ужасными последствиями донеслись до меня, терзая совесть и разум. Как же тяжела ноша познания, и как бы мне хотелось и дальше оставаться в тёмном неведении...
Но нет, таким людям, как мы с вами, не должно говорить подобного, иначе мы рискуем рассердить Бога своими низменными желаниями и трусостью. Мой грех уже совершён, и сейчас я стремлюсь лишь к тому, чтобы исповедаться в нём и, если такое разумение придёт вам в голову, понести соразмерное наказание, которые вы же, брат Сорель, сочтёте необходимым.
Однако поскольку эта история, как я обозначил ранее, насчитывает тринадцать лет в своей продолжительности, я, дабы не обременять вас слишком длинным письмом, отвлекая от важных дел или заслуженного отдыха (уж мне-то прекрасно известно, как наша с вами служба может быть изнурительна), разделю всё повествование на несколько частей, и буду отправлять их вам по мере готовности. Такое решение видится мне необходимым ещё и потому, что в моём возрасте уже позволительно сетовать на память, а вспомнить все ключевые моменты, оставшиеся в тенях минувших лет – испытание, что потребует какого-никакого времени.
Надеюсь вашей выдержки хватит на то, чтобы уделить своё внимание на мою персону. И я пишу так не потому, что сомневаюсь в вас, брат Сорель. Ох, знали бы вы, какую неизмеримую печаль вызывают во мне мысли о том, как мало на нашем свете похожих на вас людей. Нет, я ни на каплю не сомневаюсь в вашей выдержке и вашем терпении. Но ровно настолько же я осведомлён и в том, каким заунывным и приставучим собеседником я иной раз могу быть. Поэтому, если вы вдруг сочтёте всё мною расписанное за слова глупого старика, который всего лишь жаждет внимания, дабы хоть как-то развеять душевное одиночество, то просто напишите мне о том, что мои жалобы вам неинтересны. Да, прямо так, без лишнего стеснения, которым вы так славитесь в народе. И будьте уверены – после такого вашего ответа, я не посмею надоедать вам оставшимися частями моего рассказа и ограничусь лишь самой первой, которую привёл ниже. Но коли вы, как это и всегда бывало прежде, откликнитесь на моё желание раскрыть перед вами душу, я незамедлительно отошлю вам следующую часть моей истории. Далее же я, наконец, перейду к сути дела и посвящу вас в события тринадцатилетней давности, которые положили начало злоключениям как моим, так и людей со всем этим связанных.
Учитель.
Как вы сами прекрасно знаете, деревушка где я проповедую едва ли способна похвастаться обилием населения. В связи с этим обстоятельством, думаю, нет ничего странного в том, что с некоторыми прихожанами я имею связь куда более тесную, нежели подразумевает моё служебное положение. Так вот, одним из таких людей некогда был Джозеф Ферберн, которого я, не кривля душой, считал своим другом. А отзываюсь я о нём в прошедшем времени по причине того, что уже больше двадцати лет прошло с момента, как Джозеф отдал свою душу в объятия Господни.
Тем не менее, он оставил на нашей земле своё наследие – сына Эдриана, который чуть ли не буквально рос у меня на глазах. То был очень смышлённый и добрый мальчик, и я бы даже с превеликой радостью взял его на служение Богу, прояви Эдриан такое желание. Однако юного Ферберна всегда больше интересовали научные познания, нежели духовные, а ещё ему очень нравилось делиться своими знаниями с другими. Немудренно, что после окончания школы, Эдриан решил вернуться туда, но уже в качестве учителя, а не ученика.
К слову, уже в восемнадцатилетнем возрасте Эдриан вступил в брачный союз с девушкой по имени Елена, с которой их история любви началась ещё со школьной поры. Я лично присутствовал на свадьбе, приглашённый самим юным Ферберном, с которым находился в таких же тёплых отношениях, что и с его ещё живым на тот момент отцом. До сих пор в моей памяти отчётливо виднеется бледное лицо Джозефа, сильно ослабевшего из-за болезни, но исполненного радостью и гордостью за своего отпрыска.
Ещё одним событием важным для семьи Фербернов, и осчастливившим старого Джозефа, стало рождение дочери Эдриана и Елены. Родителями было принято решение назвать девочку Вайолет, а её дедушка, которого болезнь пробрала уже настолько, что тот был вынужден проживать остаток своих дней прикованным к кровати, души не чаял в своей внучке и никак не мог налюбоваться ею. В один из последних разов, когда я навещал своего умирающего друга, Джозеф откровенно расстрогался, чего ранее при мне никогда не делал в силу своего твёрдого духа, и со слезами на глазах поделился со мной сожалениями о том, что не увидит процесс взросления маленькой Вайолет. Спустя несколько месяцев после того разговора мой хороший друг, гордый отец Эдриана и любящий дедушка Вайолет покинул нашу землю.
И вот теперь, когда вам стало известно о семье Фербернов, а рассказал я о них по той простой причине, что именно с потомством Джозефа будет неотрывно сопричастен мой грех, я перехожу непосредственно к самой сути. Единственное, на что я бы ещё хотел обратить ваше внимание, брат Сорель, так это война, начавшаяся много лет назад, о которой вы разумеется прекрасно наслышаны, ведь её конец был положен совсем недавно. И, к моему великому сожалению, это ужасное событие тоже нашло место в данной истории.
Тринадцать лет назад, когда юной Вайолет исполнилось уже десять лет, Эдриан однажды почтил церковь своим присутствием. Поскольку никого из прихожан в тот момент не было, я поспешил уделить ему своё внимание, ведь вид у молодого человека был взволнованный, благодаря чему я понял, что он желает со мной посоветоваться, как это бывало ранее. Между нами завязалась беседа, и Эдриан очень скоро дал мне понять, что причиной его тягостных дум выступает тот самый военный кофнликт, который наша страна развязала с соседним государством.
Думаю, стоит заодно отметить и то, что Эдриан, подобно своему отцу Джозефу, был человеком высоких моральных принципов. Да и сам Ферберн старший в свои далёкие молодые годы получил звание героя войны, о чём нередко рассказывал сыну. И вот теперь Эдриан, всегда восхищавшийся своим родителем, решил пойти по его стопам и отдать долг родине. Уверен, дорогой брат Сорель, что вы способны представить какая болезненная тоска в тот момент поразила моё сердце. У человека, стоявшего передо мной, имелось, казалось бы, всё: любящая жена и любимая дочь; уважаемая работа со стабильным доходом; хорошая репутация среди жителей деревни. Наверное, именно наличие всех этих благ, что безусловно делали Эдриана счастливее, и не позволяло ему принять окончательный выбор. Потому-то он и обратился за советом ко мне, тем самым оставив последнее слово за представителем вероисповедания.
О, знали бы вы, мой друг, как сильно я хотел отговорить Эдриана от этой опасной затеи. Всё-таки я знал его ещё мальчишкой, и он был для меня далеко не чужим человеком. Мне не хотелось, чтобы семья Фербернов разрушилась, а когда дело касается войны, разрушается множество семей, как вы и сами прекрасно знаете. Но я через силу подавил в себе свои желания и пристрастия, поскольку, являясь тем, кто я есть, я обязан в первую очередь чтить Божье писание и его учения, направляя людей на истинно верный путь, даже если этот путь проложен через поля сражений и кровопролития. Да и, как вы можете вспомнить, в те времена на нас оказывали немалое давление представители власти, которые нуждались в добровольцах, готовых по их распоряжению идти на смерть.
Но довольно моих жалких оправданий. Мне было достаточно сказать Эдриану лишь пару слов, чтобы он отказался от своего похвального и героического, но вместе с тем безрассудного намерения. Но я того не сделал. Вместо этого я поддержал его решимость и отправил на войну человека, никогда не участвовавшего в даже самых незначительных конфликтах. Всю следующую ночь, да и многие ночи после, я непрестанно молился за душу Эдриана, а сам он через несколько дней после нашего разговора покинул поселение.
Как же сильно была опечалена Елена! Даже десятилетняя Вайолет, смышлённая не по годам, что передалось ей от отца, понимала какая трагедия постигла их семью. Я и сам был преисполнен скорбью и чувством вины, однако в то время я ещё верил, что мой поступок был правильным, несмотря на то, каким тяжёлым камнем он лёг на мою душу. Однако сейчас, зная к чему всё пришло, у меня язык не повернётся сказать, что учинённый мною грех был верным. Я был слепцом, чересчур безоговорочно отдавшимся своему же ошибочному представлению о вере и долге. Но о дальнейших событиях я, как и сообщал ранее, поведаю вам уже в своём следующем письме. Правда только с тем условием, если вы дадите на то своё согласие. В настоящий же момент я с вами прощаюсь и сердечно благодарю вас за то, что уделили своё время и внимание на ознакомление с моим письмом. Да благословит вас Господь!
Как всегда, ваш брат Эрнест.
Доброго вам дня, мой дорогой брат Сорель. Словами не передать мою вам благодарность за то, что вы отнеслись с участием к моей просьбе и проявили интерес к событиям, о которых я желаю поведать. Заодно не могу я промолчать и о ваших воодушевляющих словах, что вы адресовали мне в ответном письме, с желанием облегчить мои самоистязания и преуменьшить значимость свершившегося по моей вине горя. Но, право слово, я не стою ваших стараний оправдать меня.
Будучи человеком праведным и крайне добродетельным, вы выказали мысль о том, что у меня не имелось иного выбора, кроме как благословить младшего Ферберна в его пробудившихся патриотических начинаниях. Но я вынужден с вами не согласиться, любезный брат Сорель, ведь теперь, спустя лета, я прекрасно вижу те альтернативы, до которых в прошлом я был недогадлив или попросту слеп.
Однако мне не хотелось бы вновь объёмно расписывать и без того затянутое письмо, тем самым отнимая ваше драгоценное время, как это было в прошлый раз. Таким образом, я сразу перехожу к самой сути – следующему ключевому этапу моей истории, который, пожалуй, накладывает на мою грешную душу ещё большую провинность, нежели отправка Эдриана на поля сражений. И я могу вас заверить, мой друг, что после прочтения, даже у такого великодушного и нравственного человека, как вы, пропадёт всякое стремление говорить о моём излишнем чувстве вины и невозможности поступить по-другому.
Дочь.
С момента как Эдриан покинул нашу деревушку минуло добрых восемь лет. За этот период успело произойти много событий, и не всегда они были лишь положительными. Так, к примеру, Елена всё же не смогла справиться с утратой мужа, от которого в один прекрасный момент перестали приходить письма, поэтому немудрено, что многие жители деревни, да и, чего уж скрывать, я в их числе, решили, будто Эдриан на фронте отдал Богу душу. Молодая супруга его, и без того ослабевшая после ухода возлюбленного, вскоре зачахла ещё сильнее, и даже любимая дочка, не терявшая веру в то, что отец всё ещё жив, не могла пробудить в Елене стремление к жизни, а потому та в один не шибко погожий день самовольно приняла смерть.
Осиротевшая Вайолет, благо, не была брошена на произвол судьбы – девочку взял под свою опеку её родной дядя Юлий, приходившийся Елене старшим братом. И пусть у самого Юлия с его супругой имелось трое детей, он никак не мог оставить племянницу, оставшуюся без родителей, прекрасно при этом осознавая все возможные неудобства и недовольства со стороны жены. Но здесь на помощь Юлию пришёлся моральный нрав, которым испокон веков славится наше поселение. Жителей так расстрогал поступок щедрого семьянина, что многие рвались оказать его пополнившемуся семейству всяческую помощь. Я и сам, будучи очень горд за Юлия, которого нередко лицезрел в своей церкви, желал наградить его добродетель, а потому при всякой возможности помогал ему финансово, поскольку сам по себе я, как вам хорошо известно, человек маленький и не так охоч до материальных благ, пусть и имею при том вполне позволяющие многочисленные траты средства.
Стоит обмолвиться и о самой Вайолет, а вернее об её взрослении. Несмотря на все тяготы, свалившиеся на неё в столь юном возрасте, девочка росла очень жизнерадостной и целеустремлённой. Ей очень нравилось трудиться и учиться, и уж не знаю, старалась ли она так подражать своему утерянному отцу или то было закономерным следствием её изначального воспитания. По Эдриану Вайолет очень скучала, но никогда не позволяла себе даже помыслить о том, что её родитель погиб. Вера девочки в этот, будем честны, крайне маловероятный, пусть и всеми желанный исход, оказывала на окружение сильное воздействие, потому при ней никто не осмеливался поднимать данной темы, а некоторые, поди, и сами подхватили питаемые сироткой надежды.
И вот, когда время насчитывало уже восьмой год с момента ухода Эдриана, а его восемнадцатилетняя дочь уже выпустилась из нашей школы, как-то раз Вайолет почтила меня своим присутствием. Должен признаться, то стало для меня приятной неожиданностью, ведь ранее, в те редкие случаи, когда я пересекался с ней, это происходило вне стен церкви. Вайолет была из числа тех, кто не посещал основное место моего пребывания, потому тот её визит меня поначалу озадачил. И, скажу откровенно, что-то внутри меня ощутимо отозвалось, когда я увидел девушку в дверях церкви. Неприятные воспоминания о последнем посещении Эдриана самовольно всплыли в памяти, и я будто бы заранее приготовился к худшему.
Как и её отец, девушка пришла ко мне за советом, или, правильнее будет сказать, за благословением. Вынашивающая долгие годы мечту о том, чтобы когда-нибудь вновь увидиться с Эдрианом, Вайолет, дождавшись своего совершеннолетия и выпуска из школы, наконец-то решилась действовать, продвигаясь к цели своими усилиями. Она сообщила мне о своём намерении отправиться на поиски родителя, и по её глазам, выражению лица и серьёзности в голосе я отчётливо понимал, что не имею возможности, да и, более того, права на то, чтобы отговорить девушку. Да, в отличие от своего отца, Вайолет не колебалась и не робела – она уже приняла решение, и мой ответ, будь он хоть положительным, хоть отрицательным, ни за что бы не изменил её решимости.
Тогда, из желания помочь девушке в её без преувеличения непосильной миссии, которую она впрочем сама возложила на свои плечи, мне в голову пришла одна идея. Оставив Вайолет на несколько минут одну, я отлучился в личные покои, откуда быстро вернулся, неся в руках амулет с флюоритовым самоцветом. Думаю, брат Сорель, будучи человеком с куда более широкими познаниями, вы наверняка слышали о Рубиконе Разномирья, который по легендам служит своего рода связующим мостом между нашим миром и миром за гранью человеческого познания. Те, кто издревле продвигал в народ подобные истории сказывали, будто на территории того самого Рубикона можно отыскать разнообразные минералы, обладающие необычными свойствами. Так вот, если верить всё тем же повериям, флюорит, что ныне стал амулетом, который передался мне от предшественника, когда-то давно добыт был прямиком с земель Рубикона и по преданиям был отличным помощником для странствующих людей в их изысканиях чего-либо или кого-либо.
Но оставим эти разговоры о пустых небылицах. Людям навроде нас с вами по многим положениям не пристало принимать за истину выдумки безызвестных сочинителей, сюжеты которых явственно противоречат не только здравому смыслу, но и, в нередких случаях, самим же себе. В таком случае от вас будет вполне справедлив вопрос: «Коли вы, брат Эрнест, не верите в вышеупомянутые легенды, какая же была необходимость давать юной Вайолет амулет с якобы магическими свойствами?». В том-то и дело – никакой необходимости не было. Повторюсь, я лишь хотел как-либо поддержать это дитя, прекрасно ведая о том, что её желанию так и не суждено сбыться, ведь, как уже упоминалось, я принадлежал к тем из местных жителей, кто уже давно похоронил бедолагу Эдриана.
Однако я не желал разрушать надежды Вайолет, либо же просто боялся стать тем, кто это сделает, а как вам уже известно из первого письма, подобная трусость была весьма в моём духе. Я поверхностно рассказал девушке об амулете то, что знал сам, и со всей возможной серьёзностью заверил, будто флюоритовый камень обязательно укажет ей путь к своему отцу, стоит лишь посвятит все свои устремление к данной цели. С неописуемой радостью на лице Вайолет рассыпалась в благодарностях передо мной и пообещала – нет, даже поклялась – что обязательно ещё приведёт Эдриана в мою церковь. На прощание я благословил её, прочитав над девушкой молитву, а уже на следующий день Вайолет отправилась в путь, пламенно распрощавшись с домочадцами Юлия и самим мужчиной, внешний вид которого говорил о том, как сильно ему не хотелось отпускать племянницу, что за всё прожитое вместе время стала для него как родная дочь.
У меня же на душе вновь было неспокойно, однако все свои опасения я списал на тоску об Эдриане и на своё чуство вины. Тем не менее, я то и дело ловил себя на мысли, будто я в очередной раз совершил нечто непростительное по отношению к семейству Фербернов. Размышляя о том, с чем может столкнуться Вайолет на своём пути, а также и о том, какую рану на её сердце способна оставить правда о судьбе её отца, я всё сильнее поддавался угрызениям совести и тем усерднее молился Господу, чтобы девушку ждал лишь успех, пусть сам в то нисколько не верил. Однако время сделало своё дело, и вскоре Вайолет, как и её отец, перестала занимать мои мысли, уступив место будничным заботам и новым периодически возникающим обстоятельствам. О семье же Фербернов я в основном вспоминал лишь в редких разговорах с Юлием.
Сейчас же я дописываю это письмо со слезами на глазах, ибо теперь нет мне спасения от самобичевания. Да и не должно мне даже питать надежды на то, что терзания моей души хоть когда-нибудь прекратятся. Тем не менее, я считаю своим долгом посвятить вас в историю моего согрешения, поэтому молю: дождитесь моего заключительного письма. Ну а после... На всё воля Божья!
Ваш покорнейший брат Эрнест.
Любезный мой брат Сорель, едва ли я сумею подобрать слова, дабы описать то, насколько глубоко меня тронуло ваше последнее письмо, в котором вы сообщили, что в скором времени планируете посетить мою неприглядную, потрёпанную временем церквушку. Будьте уверены — я почту ваш визит за великую честь, пусть и считаю, что недостоин такому вниманию с вашей стороны. Уже одного лишь вашего беспокойства о моей грешной душе вполне достаточно, но коли вы считаете своё посещение необходимым, да будет так.
Вместе с тем, я обратил внимание и на те ваши слова, в которых вы, поминая Бога, что явно уже излишне, просите меня воздержаться от необдуманных поступков, способных очернить мою душу ещё более, чем она есть в настоящий момент. Должно быть, из моего последнего письма вам, дорогой брат Сорель, подумалось, будто бы я намерен наложить на себя руки, что явно является неподобающим, как для других людей, так, в особенности, для нас с вами. Не буду лукавить: у меня и впрямь пробегали подобные грешные мысли — о, какой же я дрянной пастор — однако, спешу вас заверить, то было лишь минутное помешательство. Более того, хорошенько обо всём поразмыслив, я осознал, что после мною свершённого, я просто обязан продолжать жить и, тем самым, искуплять свой грех. После прочтения основной части данного письма, которая раскроет наконец всю трагедию, вы поймёте, что конкретно я имею в виду. К слову, вот и она.
Солдат.
Несколько дней назад, именно тогда, когда я отправил вам самое первое письмо с желанием исповедаться, на моём пороге появился крайне неожиданный гость. То был Эдриан Ферберн, своей собственной персоной, кого все мы уже давно похоронили. Как раз его внезапное возвращение и весь наш последующий с ним диалог, важные детали которого я вам обязательно сообщу, и открыли мне глаза на истину, заодно побудив меня писать вам почти сразу же, как Эдриан покинул меня.
Прошло целых тринадцать лет с нашего последнего свидания с ним, но даже так я почти сразу смог узнать моего старого знакомого. Правда, внешние изменения Эдриана всё равно сильно бросались в глаза: его некогда мягкое и постоянно улыбчивое лицо сильно огрубело и местами покрылось морщинами; некогда добрые глаза мужчины теперь смотрели на всё строго и сурово; на виске уродливым рубцом красовался продолговатый шрам, тянущийся вниз к щеке. Эдриан в целом выглядел довольно измождённым и потрёпанным — то, через что ему пришлось пройти, явно далось вернувшемуся солдату нелегко и, говорю это наверняка, сказалось не на одном лишь физическом состоянии.
Тем не менее, я был крайне воодушевлён его возвращением и, находясь в порыве чувств, заключил Эдриана в свои объятия, будто бы то был мой родной отпрыск. Гостеприимно усадив того за стол, я предложил ему чашку чая, после чего мы пустились в беседу, которая продлилась пару часов, пусть по моим ощущениям то были лишь недолгие мгновения. Несмотря на моё горящее желание узнать обо всём проделанном пути гостя, перво-наперво я сам поведал Эдриану о том важном, что успело произойти в его отсутствие, поскольку его этот вопрос очень заботил. О смерти своей супруги он уже знал, поскольку какие-никакие слухи до него доходили, пусть сам солдат и не мог отправить ни единой весточки, по его словам, в связи с чрезвычайной ситуацией на фронте.
В то же время весть об ушедшей на его поиски пять лет назад Вайолет вызвали у Эдриана немалое удивление. Он был уверен, что дочка, оставленная родителями, сама тем не менее не покинет деревни, а потому мои слова о том, что его ребёнок уже несколько лет как странствует где-то по миру, вызвали у солдата печаль, которая хорошо прослеживалась в глазах. Движимый стремлением хоть как-нибудь ободрить огорчённого мужчину, я перекрестил его и заверил, что, коли Эдриан всё же смог вернуться живым и здоровым, то его долгожданная встреча с Вайолет остаётся лишь вопросом времени, причём куда менее продолжительным, нежели прошедшие тринадцать лет. Выслушав мои речи, Ферберн согласно кивнул.
Наконец, спустя ещё несколько минут разговора, Эдриан вдруг заявил мне, почему первым делом по возвращении он заглянул именно ко мне, а не отправился в деревню к своему старому дому. Оказалось, что военное дело, коим он занимался эти долгие годы, ожидаемо отягощало его душу. Первое время на фронте ему очень тяжело давалось убийство других людей, потому как, напомню, Эдриан рос добрым и человеколюбивым юношей, старающимся избегать конфликтов. Но спустя несколько месяцев война, конечно же, закалила его, и убийства вражеских солдат перестали вызывать в душе его бурю эмоций. Едва ли могло быть по-другому.
Но тяжким грузом на сердце Эдриана лежало нечто другое. Он честно признался мне, что руки его запятнаны не только кровью врагов, но также и ни в чём не повинных людей. По его словам, во время службы у него возникало немало опасных ситуаций и обстоятельств, требовавших радикальных мер, ведь в противном случае, то грозило закончиться смертью Эдриана и его сослуживцев. Иначе говоря, для спасения их с товарищами жизней, иногда приходилось проливать кровь гражданского населения. О паре подобных случаях Эдриан мне рассказал подробнее, и очень просил у меня, чтобы я отмолил у Господа эти его прегрешения, и только после этого мужчина смог бы вернуться домой со спокойной душой. Я выполнил его просьбу, вознеся молитвы к Богу и умоляя того, чтобы все грехи Эдриана переложились на меня, ведь именно я когда-то подтолкнул бедного солдата к столь незавидному пути.
Когда мой гость, собираясь уходить, стоял на пороге, за окном уже смеркалось. Он обещал зайти ко мне через несколько дней, прежде чем отправится на поиски дочери. Приношу свои извинения, если моё изложение событий кажется вам чересчур скоротечным. Всё дело лишь в том, что я спешу наконец раскрыть вам, мой брат Сорель, ту самую ужасную истину, которая обнаружилась мне прямо в тот самый момент, когда Ферберн младший покидал мой дом. Прежде чем выйти за дверь, Эдриан остановился и ещё раз сложил руки в молитве, предварительно зажав в ладони какую-то вещь, что достал из кармана. Когда же он наконец окончил молитву и убрал руки от груди, разжав их, вещица в его руке предстала моему взору, и я будто онемел, не в силах произнести и звука. То был тот самый амулет с флюоритовым камнем, который я отдал юной Вайолет пять лет назад, благословив её в путешествие. И, будьте уверены, это был именно оный амулет, поскольку я слишком хорошо запомнил его внешний вид за то время, что он хранился в моём тайнике.
Моё, явно побледневшее лицо, выдавало заинтересованность камнем в руках Эдриана, что он и заметил, правда трактовал моё любопытство по-своему. Мужчина поведал мне, что этот «оберег» он пару лет назад забрал с тела молодой девушки, которую он сам же и убил в ходе одного из тех самых обстоятельств, о которых исповедался мне ранее. Эдриан объяснил, что эта вещица нужна ему, чтобы всегда помнить о совершённых грехах и всегда в них раскаиваться, даже после того, как я отмолил эти грехи у Всевышнего. Я же в тот момент лишь сбивчиво что-то ему проговаривал, а Эдриан же, ещё раз поблагодарив меня и вежливо попрощавшись, удалился за дверь, оставив меня в полном смятении и даже каком-то исступлении.
Вот какой ужас я натворил своим малодушием, трусостью и глупостью: отец, сам того не подозревая, убил родную дочь, которая больше десяти лет грезила об их воссоединении. И я ни за что, ни при каких обстоятельствах, не раскрою сей правды самому Эдриану. Сегодня он, как и обещался, вновь проведал меня и сообщил, что отправляется на поиски Вайолет. Он не найдёт её, однако не стоит ему знать об этом, ибо это окончательно сломает и без того искалеченную душу его. Пусть лишь я один, за исключением, конечно, вас, буду осведомлён о жестоком откровении этой трагедии, и пусть лишь я один до конца своих дней буду мучать себя и раскаиваться в содеянном. То и будет моим искуплением, и я могу лишь молиться о том, чтобы того было достаточно, чтобы простить меня, пусть, признаюсь вам искренно, сам я в это не верую.
Ваш преисполненный прегрешениями брат Эрнест.